Написать нам Гдз онлайн

Поиск по сайту

Интересное


Краткое содержание Анна Каренина

Краткие содержания
Часть первая
"Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме".
Степан Аркадьич, - Стива, как его звали в свете, - "тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены... Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует".
Теперь поглядим на его жену.
"Дарья Александровна в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волос, с осунувшимся, худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей"...
Она хотела "отобрать детские и свои вещи", но все никак не решалась: "чувствовала, что это невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать его своим мужем и любить его". К тому же, "если здесь, в своем доме, она едва успевала ухаживать за своими пятью детьми", то уехать с ними было еще трудней.
""Долли!" - сказал он тихим, робким голосом", входя в комнату. "Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. "Да, он счастлив и доволен! - подумала она, - а я?.."
Степан Аркадьич добрый человек и, "когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо", "что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами".
Еще много было разговоров и переживаний в связи с грехопадением Степана Аркадьича (далеко не единственным, просто в этот раз какая-то записка нечаянно попала в руки жены).
"Ничего, сударь, образуется", - сказал ему камердинер Матвей, и Степана Аркадьича это как-то успокоило. "А может быть и образуется! Хорошо словечко образуется", - подумал он. А жена его "погрузилась в заботы дня и потопила в них на время свое горе".
"Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича. Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего. Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на "ты", а третья треть были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного, все были ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал. Ему бы смешно показалось, если б ему сказали, что он не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более, что он и не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должности мог он не хуже всякого другого.
Степана Аркадьича не только любили все знавшие его за его добрый, веселый нрав и несомненную честность, но в нем, в его красивой, светлой наружности, блестящих глазах, черных бровях, волосах, белизне и румянце лица было что-то, физически действовавшее дружелюбно и весело на людей, встречавшихся с ним..."
Он был начальником "одного из присутственных мест в Москве". Его уважали, даже любили сослуживцы, подчиненные и начальники за снисходительность (основанную на сознании своих недостатков), за одинаковое отношение ко всем людям, независимо от их состояния и звания, и, главное - за равнодушие к делу, "вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок".
Великолепно изображен Стива Облонский. Живой человек своего времени и среды. В этом изображении (с той минуты, как он в самом начале книги проснулся и "повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана") нет ничего лишнего. И есть все, все необходимое, характерное, существенное. Он у Толстого живет, дышит, грешит, огорчается, радуется - именно так, как ему свойственно.
А вот явился к нему в служебный кабинет "друг первой молодости", Константин Левин, широкоплечий, с курчавой бородой. Он приехал в Москву из деревни, где у него "3 тысячи десятин". Короткий разговор - и цель приезда понятна. "Что Щербацкие делают? Все по-старому?" - интересуется приезжий.
"Степан Аркадьич, знавший уже давно, что Левин был влюблен в его свояченицу Кити, чуть заметно улыбнулся, и глаза его весело заблестели. Он сообщил, что Кити в Зоологическом саду катается на коньках, сожалея, что не может позвать друга к себе: жена не совсем здорова".
"- Ты поедешь туда, а я заеду, и вместе куда-нибудь обедать.
- Прекрасно. Ну, до свиданья.
Левин приехал в Москву, чтобы сделать предложение свояченице Облонских. Далее несколько пояснений.
"Дома Левиных и Щербацких были старые дворянские московские дома2 и всегда были между собою в близких и дружеских отношениях". В доме Щербацких Левин ценил "ту самую среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой он был лишен смертью отца и матери... В этих барышнях он "предполагал самые возвышенные чувства и всевозможные совершенства". Будучи студентом, "он чуть было не влюбился в старшую, Долли, но ее вскоре выдали замуж за Облонского. Потом он начал было влюбляться во вторую", но и она вышла замуж. "Кити еще была ребенок, когда Левин вышел из университета". Пробыв год в деревне, он приехал в Москву в начале зимы и понял наконец, "в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться". Но ему все казалось, что Кити - неземное совершенство, а он "такое земное низменное существо", что он ее недостоин. И он внезапно уехал в деревню. Ему было 32 года, у него не было определенной деятельности, положения в свете. Просто "помещик, занимающийся разведением коров"... Не могла "таинственная, прелестная Кити" любить "такого некрасивого" и "ничем не выдающегося человека".
Пробыв 2 месяца в деревне, он опять ринулся в Москву с восторженной надеждой жениться на Кити. Страшно было подумать, что с ним будет, если надежда не сбудется.
В Москве "Левин остановился у своего старшего брата по матери Кознышева". В кабинете у брата он застал известного профессора философии и "сел в ожидании, когда уедет профессор, но скоро заинтересовался предметом разговора". Впрочем, ученые господа, каждый раз подойдя "к самому главному", отходили в сторону. Все свелось к длинным рассуждениям, цитатам, ссылкам на авторитеты. Наконец, профессор уехал.
"А ты знаешь, брат Николай опять тут", - между прочим сообщил Кознышев. "Брат Николай был родной и старший брат Константина Левина... погибший человек, промотавший бо2льшую долю своего состояния, вращавшийся в самом странном и дурном обществе и поссорившийся с братьями".
Получив адрес брата, Левин решил поехать к нему, но сначала осуществить "то дело, для которого он приехал в Москву". Он отправился на службу к Облонскому и, "узнав о Щербацких", поехал затем на извозчике к Зоологическому саду.
"Он узнал, что она тут, по радости и страху, охватившим его сердце. Она стояла, разговаривая с дамой, на противоположном конце катка... Все освещалось ею. Она была улыбка, озарявшая все вокруг".
И вот они уже катаются вместе.
- С вами я бы скорее выучилась, я почему-то уверена в вас, - сказала она ему.
- И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, - сказал он, но тотчас же испугался того, что сказал, и покраснел.
Но лицо ее вдруг утратило свою ласковость при этих его словах. Что-то, видимо, ее встревожило.
- Вы надолго приехали? - спросила его Кити.
- Я не знаю, - отвечал он...
- Как не знаете?
- Не знаю. Это от Вас зависит, - сказал он и тотчас же ужаснулся своим словам.
А она, словно не слыша его слов, заторопилась уходить.
Потом, сняв коньки, он "догнал у выхода сада мать с дочерью.
- Очень рада вас видеть, - сказала княгиня. - Четверги, как всегда, мы принимаем.
- Стало быть, нынче?
- Очень рады будем видеть вас, - сухо сказала княгиня.
Сухость эта огорчила Кити, и она не могла удержаться от желания загладить холодность матери. Она повернула голову и с улыбкой проговорила:
- До свидания".
В это время в сад вошел Степан Аркадьич, как всегда "веселым победителем". Подойдя к княгине Щербацкой, своей теще, он "с грустным, виноватым лицом отвечал на ее вопросы о здоровье Долли", а потом "выпрямил грудь и взял под руку Левина".
- Ну что ж, едем?..
- Едем, едем, - отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук голоса, сказавший: "До свидания", и видеть улыбку, с которою это было сказано.
- В "Англию" или в "Эрмитаж"?
- Мне все равно.
- Ну, в "Англию", - сказал Степан Аркадьич... У тебя есть извозчик? Ну и прекрасно, а то я отпустил карету...
Степан Аркадьич дорогой сочинял меню.
- Ты ведь любишь тюрбо? - сказал он Левину, подъезжая.
- Что? - переспросил Левин. - Тюрбо? Да, я ужасно люблю тюрбо.
Опускаем некоторые подробности: шикарный обед в ресторане гостиницы и то, как Облонский с "сиянием на лице и во всей фигуре" прошел туда, отдавая приказания "липнувшим" к нему официантам; и медленный выбор замысловатых блюд, начиная с "фленсбургских устриц"; и, со знанием дела, выбор вин. Потом официант еще для себя повторяет заказ по карте: "Суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи..."
Левина тяготила несколько вся эта "беготня и суета", в "обстановке бронз, зеркал..."
"Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, все это дико..." - признался он Облонскому.
У них совсем разные взгляды на жизнь. По мнению Степана Аркадьича, цель образования в том, чтобы "из всего сделать наслаждение". Но Левин думает иначе: "Ну, если это цель, то я желал бы быть диким.
- Ты и так дик", - говорит Степан Аркадьич.
Но они все же добры и любят друг друга.
Потом заговорили о главном, о женитьбе Левина.
Степан Аркадьич со всей искренностью сказал: "Я ничего так не желал бы, как этого, ничего. Это лучшее, что могло бы быть".
Левин, при своей застенчивости "никогда ни с кем не говорил об этом".
- И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою, - сообщил он Облонскому.
- Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, все; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю...
- Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? - спросил Степан Аркадьич Левина...
- Зачем мне знать Вронского?
- А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.
- Что такое Вронский? - сказал Левин, и лицо его из того детски восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.
- Вронский - это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской.
Познакомимся с "одним из самых лучших образцов". Что думает о нем Степан Аркадьич?
"Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем - очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет".
А как отнесся к этому Левин? Ведь конкурент действительно опасный!
"Левин хмурился и молчал".
"Княжне Кити Щербацкой было восемнадцать лет... Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский".
Отцу Кити больше нравился Левин. Княгиню Щербацкую, мать Кити, отпугивали "и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете", его "дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками". И вот Вронский стал явно ухаживать за Кити на балах и ездить в их дом. "Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военно-придворной карьеры и обворожительный человек. Нельзя было ничего лучшего желать".
Нравы постепенно менялись. Княгиня "видела, что сверстницы Кити составляли какие-то общества, отправлялись на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их дело, а не родителей". Вроде бы устарел "русский обычай сватовства", но "как надо выходить и выдавать замуж, никто не знал".
Вечером, едва Кити вошла в гостиную, лакей доложил: "Константин Дмитрич Левин..." Теперь она верно знала, что он "затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение".
Думая о предстоящем разговоре, она мысленно терзалась. Она должна была оскорбить человека, которого в душе любит. "За что? За то, что он, милый, любит ее, влюблен в нее... Что ж я скажу ему? Скажу, что люблю другого? Нет, это невозможно. Я уйду, уйду".
И вот, после нескольких малозначительных фраз...
- Я сказал Вам, что не знаю, надолго ли я приехал... Что это от Вас зависит... Я хотел сказать... Я за этим приехал... что... быть моею женой! - проговорил он, не зная сам, что говорил; но почувствовав, что самое страшное сказано, остановился и посмотрел на нее.
"Она тяжело дышала, не глядя на него. Она испытывала восторг. Душа ее была переполнена счастьем. Она никак не ожидала, что высказанная любовь его произведет на нее такое сильное впечатление. Но это продолжалось только одно мгновение. Она вспомнила Вронского. Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила:
- Этого не может быть... простите меня...
Как за минуту тому назад она была близка ему, как важна для его жизни! И как теперь она стала чужда и далека ему!
- Это не могло быть иначе, - сказал он, не глядя на нее.
Он поклонился и хотел уйти".
В гостиную вышла княгиня, затеяла светский разговор. Он стал ожидать "приезда гостей, чтоб уехать незаметно". А когда среди прочих вошел военный и Кити на него взглянула, по одному взгляду ее "невольно просиявших глаз" Левин почувствовал, что она этого человека любила. Есть люди, способные видеть в счастливом сопернике "одно дурное", другие ищут в нем "те качества, которыми он победил их, и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего". К таким людям принадлежал и Левин. Хорошего и привлекательного было в его сопернике достаточно.
"Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом". В нем "все было просто и вместе изящно".
Мать Вронского, дама светская, "блестящая", имела "много романов". Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе. Ухаживанье за прелестной Кити доставляло ему удовольствие. Но жениться он, по правде говоря, не собирался: "не любил семейной жизни", ценил свободу, живя в своем "холостом мире". С Кити он чувствовал себя "лучше, чище" и радовался, что все так "мило, просто и, главное, доверчиво!"
На следующее утро он "выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать" и увидел там Облонского, встречавшего сестру.
- Графиня Вронская в этом отделении, - сказал молодцеватый кондуктор, подходя к Вронскому.
"Вронский пошел за кондуктором в вагон и при входе в отделение остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме. С привычным тактом светского человека, по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету..."
В вагоне "мать, сухая старушка, поцеловала сына, спросила о здоровье". Опять вошла дама, которая "встретилась ему при входе".
- Что ж, нашли брата? - сказала Вронская...
Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.
- Ваш брат здесь, - сказал он, вставая, и, выйдя на платформу, позвал Облонского.
Когда все они выходили из вагона, вдруг мимо стали бежать люди. Что-то, видимо, произошло необыкновенное. "Что?.. Что?.. Где?.. Бросился!.." - слышались голоса. Вронский со Степаном Аркадьичем пошли узнать подробности несчастья. Оказалось, сторож попал под поезд. Они видели обезображенный труп.
Когда Каренина с братом сели в карету, он увидел, что "губы ее дрожат и она с трудом удерживает слезы.
- Что с тобой, Анна? - спросил он, когда они отъехали...
- Дурное предзнаменование, - сказала она".
И вот Анна и Долли сидят за столом в гостиной. Долли "ожидала притворно-сочувственных фраз", ведь Анне все известно. Анна поступила иначе.
- Долли, милая! - сказала она, - я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
"Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы".
Разговор был долгий, искренний.
- Ты пойми меня. Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... - продолжала Долли, удерживания рыдания, - и получить письмо... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке... Она ведь молода, ведь она красива... Ты понимаешь ли Анна, что у меня моя молодость и красота взяты кем? Им и его детьми. Я отслужила ему, и на этой службе ушло все мое...
Анна сумела ее успокоить. Ненавязчиво, от души.
- Да, я простила бы, - ответила она на доверчивый вопрос Долли. - Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.
- Ну, разумеется, - быстро прервала Долли... - иначе бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем... Милая моя, как я рада, что ты приехала, как я рада. Мне легче, гораздо легче стало.
Теперь мы посетим бал, куда приехала Кити в сопровождении матери. "Кити была в одном из своих счастливых дней... Не успела она войти в залу... как уж ее пригласили на вальс, и пригласил лучший кавалер... знаменитый дирижер балов..."
Цвет общества собрался в левом углу залы. Там она заметила Стиву, Анну в черном бархатном платье. И он был тут".
Вот как выглядела Анна: "в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Все платье было обшито венецианским гипюром. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами. Прическа ее была незаметна. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчуга".
Но туалет Анны - "только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная".
Несколько туров вальса, кадриль - все это Кити танцевала с Вронским. Она с замиранием сердца ждала, что "в мазурке все должно решиться". Но, танцуя затем последнюю кадриль "с одним из скромных юношей", она вдруг случайно оказалась напротив Анны и Вронского. Что произошло с Анной? Этот "дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах", и улыбка счастья, и отчетливая "грация, верность и легкость движений".
"Кто?" - спрашивала себя Кити. - "Все или один?.. Нет, это не любование толпы опьянило ее, а восхищение одного. И этот один? Неужели это он?"
Кити посмотрела на Вронского "и ужаснулась... Куда делась его всегда спокойная, твердая манера и беспечно спокойное выражение лица? Нет... во взгляде его было одно выражение покорности и страха... Весь бал, весь свет, все закрылось туманом в душе Кити. Только пройденная ею строгая школа воспитания поддерживала ее и заставляла... танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться".
Мазурку он танцевал с Анной. Кити видела: "они чувствовали себя наедине в этой полной зале... Анна улыбалась, и улыбка передавалась ему. Она задумывалась, и он становился серьезен".
Анна не осталась ужинать. "Надо отдохнуть перед дорогой", - сказала она хозяину, который упрашивал ее не уходить. "А Вы решительно едете завтра?" - спросил Вронский. Он все время стоял рядом с ней.
А как поживает Левин после крушения всех надежд? Он вспомнил брата Николая. "Не прав ли он, что все на свете дурно и гадко?"
Брат окончил университет и вначале строго исполнял все религиозные обряды, избегая любых удовольствий, а потом "пустился в разгул". Кого-то он потом избил, с братом Сергеем судился из-за наследства... Левин поехал к нему в гостиницу.
В номере брата сидели какой-то молодой человек в поддевке и молодая рябоватая женщина. Речь шла о каком-то предприятии.
"Ну, черт их дери, привилегированные классы, - прокашливаясь, проговорил голос брата. - Маша! Добудь ты нам поужинать и дай вина..."
Сначала брат Николай держался вызывающе, потом немного успокоился, стал нескладно рассказывать про своих друзей. Молодой человек в поддевке был студентом Киевского университета, его выгнали за то, что он "завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы". Он поступил в народную школу учителем, оттуда его "также выгнали" и "судили за что-то". Теперь они приступают к новому делу: "Дело это есть производственная артель".
А женщина, Марья Николаевна, "подруга жизни" Николая.
"Ты знаешь, что капитал давит работника, - работники у нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения. Все барыши заработной платы, на которые они могли бы улучшить свое положение, доставить себе досуг и вследствие этого образование, все излишки платы - отнимаются у них капиталистами. И так сложилось общество, что чем больше они будут работать, тем больше будут наживаться купцы, землевладельцы, а они будут скоты рабочие всегда. И этот порядок нужно изменить, - кончил он и вопросительно посмотрел на брата... - И мы вот устраиваем артель слесарную, где все производство и барыш, и, главное, орудие производства, все будет общее".
Артель они решили создать в каком-то селе Казанской губернии.
Когда принесли ужин, Николай пил рюмку за рюмкой, его уложили "спать совершенно пьяного".
"Утром Константин Левин выехал из Москвы и к вечеру приехал домой". Здесь он чувствовал себя самим собой, исчезала путаница понятий.
"Разговор брата о коммунизме... заставил его задуматься. Он считал переделку экономических условий вздором, но он всегда чувствовал несправедливость своего избытка в сравнении с бедностью народа и теперь решил про себя, что, для того чтобы чувствовать себя вполне правым, он, хотя прежде много работал и не роскошно жил, теперь будет еще больше работать и еще меньше будет позволять себе роскоши".
Неплохо бы воспитывать в этом духе современное поколение. Трудолюбие и скромность пока не особенно в почете, и в погоне за материальными благами люди мучают себя и друг друга.
"После бала, рано утром, Анна Аркадьевна послала мужу телеграмму о своем выезде из Москвы в тот же день...
- Ты приехала сюда и сделала доброе дело, - сказала Долли", подразумевая свое примирение с мужем. Но Анну терзала вина перед Кити.
- Я испортила... я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью. Но право, право я не виновата, или виновата немножко, - сказала она, тонким голосом протянув слово "немножко".
В душе она "чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала скорее, чем хотела, только для того, чтобы больше не встречаться с ним".
И вот она со своей горничной уже в вагоне. Провожавший ее Стива ушел. Сначала она читала английский роман, потом задремала.
Когда подъехали к станции, она, надев пелерину и платок, вышла подышать. "Метель и ветер рванулись ей навстречу". Она, с радостью дышала морозным воздухом. "Страшная буря рвалась и свистела", но на платформе за вагоном было тихо. Мимо бегали какие-то занесенные снегом люди, слышались голоса.
Она уже собиралась войти в вагон, "как еще человек в военном пальто подле нее самой заслонил ей колеблющийся свет фонаря. Она оглянулась и в ту же минуту узнала лицо Вронского".
Он спросил, "приложив руку к козырьку", "не может ли он служить ей?" Она долго, молча смотрела на него. Опять то же "выражение почтительного восхищения, которое так подействовало на нее вчера"... На ее лице сияли "неудержимая радость и восхищение", когда она спросила, зачем он едет.
- Зачем я еду? - повторил он, глядя ей прямо в глаза. - Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, - сказал он, - я не могу иначе.
Она старалась его урезонить, просила забыть все, что он сказал.
- Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда и не могу...
- Довольно, довольно! - вскрикнула она и ушла в вагон.
В Петербурге муж встречал ее и, глядя на его "холодную и представительную фигуру, она вдруг подумала: "отчего у него стали такие уши?" Какое-то неприятное чувство ее охватило, похожее на "состояние притворства"; она это испытывала и раньше в отношении к мужу, но теперь лишь "ясно и больно" осознала.
Вронский не спал всю ночь. Он сидел с видом "непоколебимого спокойствия", как всегда, но чувствовал теперь, что единственный смысл его жизни "видеть и слышать ее".
Увидев на станции в Петербурге ее встречу с Карениным, он почувствовал "с проницательностью влюбленного", что она "не любит и не может любить его". Он к ним подошел, обменялся короткими фразами, Анна его представила Алексею Александровичу.
"Надеюсь иметь честь быть у вас", - сказал Вронский.
"Очень рад", - сказал Каренин холодно, - "по понедельникам мы принимаем".
Дома навстречу Анне бросился ее 8-летний сын Сережа, "прелестный ребенок с полными стройными ножками в туго натянутых чулках". Потом пришла в гости друг их семьи, графиня Лидия Ивановна, и затем еще другая приятельница, рассказавшая все городские новости (Алексей Александрович был в министерстве). Затем надо было "прочесть и ответить на всевозможные записки и письма"... Перед обедом Анна вышла в гостиную, "чтобы занимать" нескольких гостей. "В привычных условиях жизни она вполне успокоилась".
Алексей Александрович явился к обеду "в белом галстуке и во фраке с двумя звездами, так как сейчас после обеда ему надо было ехать. Каждая минута жизни Алексея Александровича была занята и распределена. И для того, чтоб успевать сделать то, что ему предстояло каждый день, он держался строжайшей аккуратности. "Без поспешности и без отдыха" - было его девизом".
Уезжая в Москву, Вронский оставил свою большую квартиру приятелю, молодому поручику Петрицкому. Вернувшись, он застал дома Петрицкого с его приятельницей, баронессой, и некоего ротмистра, которые пили кофе и болтали о светских пустяках.
Слушая их, "Вронский испытывал приятное чувство возвращения к привычной и беззаботной петербургской жизни".
Часть вторая
Навестим теперь Кити, юную, прелестную, добрую, потерпевшую унизительное крушение. Ведь в ее среде главная цель молодой девицы - выйти замуж. По возможности удачно, т. е. за "страшно богатого", "исключительно знатного".
"В конце зимы в доме Щербацких происходил консилиум, долженствовавший решить, в каком положении находится здоровье Кити и что нужно предпринять для восстановления ее ослабевающих сил. Она была больна, и с приближением весны здоровье ее становилось хуже..."
"Мне не о чем сокрушаться", - говорила она сестре Долли, желавшей ее утешить. - "Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит".
Все ей стало теперь неприятно.
"Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня... Женихов так называемых я видеть не могу..."
В конце концов по совету врачей Щербацкие уехали за границу.
Познакомимся с окружавшими Анну людьми. "Петербургский высший круг, собственно, один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу. Но в этом большом круге есть свои подразделения". У Анны были "тесные связи в трех различных кругах. Один круг был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных". Другой - "кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин". Центром его была графиня Лидия Ивановна. Анне стало теперь казаться, что "все они притворяются".
"Третий круг... был собственно свет, - свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же". Здесь была у Анны приятельница, жена ее двоюродного брата Бетси Тверская, которая любила Анну и смеялась над кругом графини Лидии Ивановны.
Теперь Анна часто встречала Вронского у Бетси, которая была его двоюродной сестрой. "Вронский был везде, где только мог встретить Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. Она ему не подавала никакого повода", но при встречах с ним ее охватывала радость.
Побываем в доме княгини Бетси. Она только что приехала из театра ("не дождалась последнего акта"), напудрилась, поправила прическу и приказала подать чай в большой гостиной. Вот уже к ее огромному дому подъезжают в каретах гости.
Войдем и мы в большую гостиную "с пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под огнями свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного прибора. Хозяйка села за самовар и сняла перчатки. Передвигая стулья и кресла с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, - у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной - около красивой жены посланника..."
О чем они все говорят? Даже отдельно выхваченные фразы дают об этом представление.
- Она необыкновенно хороша как актриса...
- Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое...
- Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно...
Все умное так надоело... Давно уже сказано...
Чтобы разговор как-то продолжался, пришлось прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству, - злословию.
И возле самовара, где сидела хозяйка, разговор так же, "поколебавшись несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на последнюю тему...
- Вы слышали, и Мальтищева, - не дочь, а мать, - шьет себе костюм крикливо-розовый.
- Не может быть! Нет, это прелестно!
- Я удивляюсь, как с ее умом, - она ведь не глупа, - не видеть, как она смешна.
Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал как разгоревшийся костер".
Затем стали осуждать Карениных, жену и мужа.
- Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то странное, - говорила ее приятельница.
- Перемена главная то, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, - сказала жена посланника.
В разговоре участвовала и княгиня Мягкая - дама "толстая, красная", "известная своей простотой" и озорной "грубостью обращения".
- Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
- Отчего же Вы не любите мужа? Он такой замечательный человек, - сказала жена посланника. - Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.
- И мне то же говорит муж, но я не верю, - сказала княгиня Мягкая. - Если бы мужья наши не говорили, - мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по-моему, просто глуп. Я шопотом говорю это...
Вронский был не только знаком со всеми, но видел каждый день всех, кого он тут встретил...
Пришла Анна. Княгиня Бетси взглянула при этом на Вронского. "Он радостно, пристально и вместе с тем робко смотрел на входившую..."
Вот, наконец, они сидят рядом на диване и беседуют. Она сообщает ему о болезни Кити, просит, чтобы он поехал в Москву и просил у Кити прощения.
- Вы не хотите этого, - сказал он...
- Если вы любите меня, как вы говорите, - прошептала она, - то сделайте, чтоб я была спокойна.
Лицо его просияло.
- Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь... да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно...
"Она все силы ума своего напрягла на то, чтобы сказать то, что должно; но вместо того она остановила на нем свой взгляд, полный любви, и ничего не ответила".
Он с восторгом подумал: "Она любит меня. Она признается в этом".
Пока шел этот важный разговор, явился муж Анны, оглянув жену и Вронского, подошел к хозяйке, стал пить чай и рассуждать на какую-то политическую тему.
- Это становится неприлично, - шепнула одна дама, указывая глазами на Каренину, Вронского и ее мужа.
Через полчаса муж уехал, Анна с ним не поехала, осталась ужинать.
Алексей Александрович не увидел ничего неприличного в поведении жены и Вронского, "но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему". Он решил поговорить с женой. Дома он мысленно составил свою речь.
"Я должен сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в-третьих..."
Но когда жена пришла, объясниться не удалось.
- Решительно ничего не понимаю, - сказала Анна, пожимая плечами. "Ему все равно, - подумала она. - Но в обществе заметили, и это тревожит его".
- Мне нечего говорить. Да и... - вдруг быстро сказала она, с трудом удерживая улыбку, - право, пора спать.
И с этого вечера для обоих началась какая-то новая жизнь. Он хотел "вызвать ее на объяснение", а она противопоставляла ему непроницаемую стену какого-то "веселого недоумения".
Наконец свершилось! "То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни... то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия", - сбылось. "Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем... Наконец, как бы сделав усилие над собой, она поднялась и оттолкнула его. Лицо ее было все так же красиво, но тем более было оно жалко.
- Все кончено, - сказала она. - У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.
- Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь..."
А как поживает еще один влюбленный, Левин? Отвергнутый, он долго не мог успокоиться, душа болела.
В феврале пришло письмо от Марьи Николаевны. Здоровье брата Николая ухудшилось, но он не хочет лечиться. Левин съездил в Москву к брату, уговорил его посоветоваться с врачом и "ехать на воды за границу". Удалось дать ему взаймы денег на поездку, не раздражая его.
Очень многие страницы посвящены хозяйственной деятельности Левина, его отношениям с крестьянами.
Однажды к нему явился из Москвы Степан Аркадьич, как всегда "сияющий весельем и здоровьем". Он приехал в связи с продажей леса богатому купцу. Далеко не сразу они заговорили о Кити.
- Стива! - вдруг неожиданно сказал Левин, - что же ты мне не скажешь, вышла твоя свояченица замуж или когда выходит?..
- И не думала и не думает выходить замуж, а она очень больна, и доктора послали ее за границу. Даже боятся за ее жизнь.
Было что-то для Левина оскорбительное в том, что Кити "больна от любви к человеку, который пренебрег ею". Раздосадовала его и "глупая продажа леса", почти "задаром". Он потом говорил Стиве: "Мне досадно и обидно видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я принадлежу, и, несмотря на слияние сословий очень рад, что принадлежу... Теперь мужики около нас скупают земли; мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику".
Но Левину было обидно, что хищникам, ловким дельцам, подчас отдают за бесценок имущество.
- Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать тысяч.
- Так что же? Считать каждое дерево?
- Непременно считать. У детей Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!
- Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считанье. У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано и конец.
Ощущается что-то печально знакомое, отдаленный призрак утраченного чеховского "Вишневого сада" мелькает вдали.
Предстояли офицерские скачки, в которых Вронский собирался принять участие.
"Всех офицеров скакало семнадцать человек. Скачки должны были происходить на большом четырехверстном... кругу перед беседкой. На этом кругу были устроены девять препятствий..."
Подробное, очень длинное описание скачек. Поведение, переживания, впечатления участников и зрителей. "Все глаза, все бинокли были обращены на пеструю кучку всадников..."
После всех перипетий Вронский впереди.
"О, прелесть моя!" - подумал он о своей лошади Фру-Фру. Оставалось последнее препятствие - канавка с водой. Лошадь "перелетела ее, как птица"; но Вронский, "сам не понимая как", сделал неверное движение, "опустившись на седло". Лошадь "упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия", а потом "затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение, сделанное Вронским, сломало ей спину".
Он впервые в жизни чувствовал себя таким несчастным. Проигранная скачка, и собственная непростительная вина, и "эта несчастная, милая, погубленная лошадь!.. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим". Но все это надолго осталось "самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни".
Анна сидела рядом с Бетси в беседке, где собралось все высшее общество. "Она мучалась страхом за Вронского", но еще более мучительным был для нее голос мужа, рассуждавшего о скачках со знакомым генерал-адъютантом.
Когда Вронский упал, Анна была в ужасе, а услыхав, что "ездок не убился", разрыдалась.
Увозя ее в карете на дачу, Алексей Александрович сказал по-французски, что она неприлично себя вела.
- Что Вы нашли неприличным?..
- То отчаяние, которое Вы не умели скрыть при падении одного из ездоков.
Она "думала о том, правда ли то, что Вронский не убился. О нем ли говорили, что он цел, а лошадь сломала спину?" Но она лишь улыбнулась притворно-насмешливо.
Алексей Александрович боялся ее признаний, и теперь был бы рад, чтобы она, как прежде, заявила, что "его подозрения смешны".
- Может быть, я ошибаюсь, - сказал он. - В таком случае я прошу извинить меня.
- Нет, Вы не ошиблись, - сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. - Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу Вас... Делайте со мной, что хотите.
Она рыдала, а лицо ее мужа "приняло торжественную неподвижность мертвого".
- Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, - голос его задрожал, - пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу их Вам.
Он высадил ее, пожал ей руку (на виду у прислуги) и уехал в Петербург.
Любила она когда-нибудь Каренина?
Отчего она вышла за него замуж? Где-то там, в глубине этих давних отношений лежат корни будущих, почти неизбежных страданий.
Теперь мы опять возвращаемся к Щербацким, пребывающим за границей "на водах". Они тут со многими познакомились.
"Кити всегда в людях предполагала все самое прекрасное"... Здесь ее особенно заинтересовала русская девушка по имени Варенька, "приехавшая на воды с больною русскою дамой, мадам Шталь, как ее все звали". Мадам Шталь была очень больна, передвигалась только в коляске, а Варенька за ней ухаживала, не будучи ни ее родственницей, ни наемной помощницей. При этом, Варенька "сходилась со всеми тяжелобольными, которых было много на водах и... ухаживала за ними". Она была сравнительно молода и недурна внешне. Но чтобы нравиться мужчинам, ей не хватало того, что было в Кити, - "сдержанного огня жизни и сознания своей привлекательности".
Кити чувствовала, что в образе жизни Вареньки есть нечто очень важное - "вне отвратительных... светских отношений девушки к мужчинам, представлявшихся ей теперь позорною выставкой товара, ожидающего покупателей".
Между Кити и Варенькой возникла взаимная симпатия, хотя они были незнакомы.
Вскоре на водах появились "еще два лица, обратившие на себя общее недружелюбное внимание". Это были Николай Левин, брат Константина, высокий, сутуловатый, странный, и рябоватая миловидная его подруга Марья Николаевна, "очень дурно и безвкусно одетая".
Однажды в дождливый день, когда отдыхающая публика толпилась в галерее, Николай Левин стал ругать немецкого доктора "за то, что тот его не так лечит", поднял крик, "замахнулся палкой". Собралась толпа. Но неожиданно вмешалась Варенька, взяла буяна под руку и увела. В дальнейшем она ненавязчиво помогала Николаю Левину и его подруге, как и всем остальным; "подходила, разговаривала, служила переводчицей для женщины, не умевшей говорить ни на одном иностранном языке".
Про мадам Шталь "одни говорили, что она замучала своего мужа, а другие говорили, что он замучал ее своим безнравственным поведением". Первый ее ребенок умер, и родные "подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька. Мадам Шталь узнала впоследствии, что Варенька была не ее дочь, но продолжала ее воспитывать, тем более, что очень скоро после этого родных у Вареньки никого не осталось".
Мадам Шталь уже свыше 10 лет жила за границей, не вставая с постели. Говорили, что она живет "для добра ближнего" и дружит с "высшими лицами всех церквей и исповеданий". У Вареньки были хорошие манеры и воспитание, она "отлично говорила по-французски и по-английски". Она была талантлива, хорошо пела и относилась равнодушно к похвалам.
Потом выяснилось, что у нее была любовь, но молодой человек женился на другой в угоду своей матери.
- Да, но если б он не по воле матери, а просто сам... - говорила Кити.
Оказалось, Варенька и в таком случае не жалела бы о нем.
Кити так не могла.
- Я буду 100 лет жить, не забуду.
- Так что же? Я не понимаю. Дело в том, любите ли Вы его теперь или нет, - сказала Варенька...
- Я ненавижу его; я не могу простить себе...
- Нет девушки, которая бы не испытала этого. И все это так неважно...
- А что же важно? - спросила Кити...
- Ах, многое важно...
Их разговор прервали, но Кити с "любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: "Что же, что же это самое важное, что, что дает такое спокойствие?"
Когда Кити познакомилась с госпожою Шталь, ей открылся новый мир, "жизнь духовная", связанная с религией. Но в религии главным были не обряды, не заучивание текстов, а прекрасные мысли и чувства.
Да, "суть веры важней внешней формы", - учит Евангелие. Но люди несовершенны. Кити невольно подметила в мадам Шталь суетные черты: презрительное отношение к некоторым людям, желание произвести определенное впечатление на окружающих.
И вот Варенька, одинокая, "ничего не желавшая", "ни о чем не жалевшая", стала для Кити образцом. Теперь Кити поняла, казалось, "самое важное" и решила "всюду, где бы ни жила, отыскивать несчастных и помогать им сколько можно".
Потом приехал отец Кити, князь Щербацкий, и немного развенчал ее кумиров. Варенька ему понравилась; что касается мадам Шталь, которую он знал, то о ней якобы ходили слухи, что она не встает, "потому что коротконожка. Она очень дурно сложена".
Но ведь мадам Шталь делает много добра! "У кого хочешь спроси!" - напомнила Кити. "Может быть, - сказал он... - Но лучше, когда делают так, что, у кого ни спроси, никто не знает".
А действительно! В Библии ведь сказано: "Твори милостыню втайне".
И еще одна иллюзия как-то незаметно развеялась под влиянием князя. "А твоей Вареньке таки достается, - прибавил он. - Ох, эти больные барыни".
С приездом отца для Кити изменился весь тот мир, в котором она жила. Она не отреклась от всего того, что узнала, но поняла, что вовсе не достигла той высоты, "на которую хотела подняться".
Она открыто призналась Вареньке: - Все притворство!
- Да с какою же целью?
- Чтобы казаться лучше пред людьми, пред собой, пред Богом, всех обмануть.
Но она по-прежнему любила Вареньку и "упрашивала ее приехать к ним в Россию.
- Я приеду, когда Вы выйдете замуж, - сказала Варенька.
- Я никогда не выйду".
Потом она уступила: "Ну, так я только для этого выйду замуж. Смотрите же, помните обещание".
Кити вернулась "домой в Россию излеченная". Не такая беззаботная и веселая, как прежде, но "она была спокойна".
Часть третья
Теперь навестим Левина в его имении. К нему приехал погостить его ученый брат Сергей Иванович Кознышев. Они много рассуждали... Потом Левин вместо умных разговоров стал косить с мужиками луг. Вернувшись вечером домой, он даже не мог вспомнить, о чем они с братом спорили.
"Разумеется, и я прав, и он прав, и все прекрасно". От него "так и веяло свежестью и бодростью".
Много прекрасных страниц посвящено сельскому труду Левина и крестьян, их сближению, росту их взаимопонимания.
А Степан Аркадьич поехал в Петербург - "напомнить о себе в министерстве". При этом он, "взяв почти все деньги из дому, весело и приятно проводил время и на скачках, и на дачах. Долли с детьми "переехала в деревню, чтоб уменьшить сколько возможно расходы". К ней собиралась приехать из-за границы Кити, чтобы "провести лето в Ергушове, полном детских воспоминаний для них обеих".
Опускаем длинные подробности о пребывании Долли и ее детей в деревне.
Однажды там появился Левин, чье имение было неподалеку. Стива Облонский уведомил его о пребывании семейства в Ергушове. Между прочим, речь зашла о Кити.
- Послушайте, Константин Дмитриевич, - сказала Дарья Александровна... - за что вы сердитесь на Кити?..
- Дарья Александровна, - сказал он, краснея, до корней волос, - я удивляюсь даже, как вы с вашею добротой... Как вам просто не жалко меня, когда вы знаете...
- Что я знаю?
- Знаете, что я делал предложение и что мне отказано...
- Я видела только, что было что-то, что ее ужасно мучало... Да, я теперь все понимаю, сказала она задумчиво. - Так вы не приедете к нам, когда Кити будет?
- Нет, я не приеду.
И опять дела сельскохозяйственные... Как-то, лежа на копне на лугу, Левин "не замечаемый народом", наблюдал, слушал веселый говор и хохот крестьян за ужином, их песни. "Перед утренней зарей все затихло". Ему хотелось как-то "выразить для самого себя все то, что он передумал и перечувствовал в эту короткую ночь". Во-первых, "отречение от своей старой жизни, от своих бесполезных знаний, от своего ни к чему не нужного образования". Во-вторых, простота, чистота новой жизни, "которою он желал жить теперь". В-третьих, как перейти "от старой жизни к новой"? "Оставить Покровское?.. Жениться на крестьянке?"
Он пошел по дороге в сторону деревни. Навстречу ехала карета, у окна ее, "видимо только проснувшись, сидела молодая девушка... Светлая и задумчивая, вся исполненная изящной и сложной внутренней, чуждой Левину жизни, она смотрела через него на зарю восхода... Это была Кити... И все то, что волновало Левина в эту бессонную ночь... все вдруг исчезло". Исчезли мечты о простой, трудовой жизни. Мгновенно вернулась любовь.
Алексей Александрович Каренин, "оставшись один в карете", размышлял о том, какой возможен выход из создавшегося положения. Дуэль? Алексей Александрович "был физически робкий человек" и "никогда в жизни не употреблял никакого оружия". Развод? Чтобы уличить жену, закон требовал "грубых доказательств". Это "уронило бы его в общественном мнении более, чем ее". Скандальный процесс был бы "находкой для врагов". К тому же, Анна могла, разорвав отношения с мужем, соединиться с любовником. Нет, она не должна торжествовать! Ему хотелось, чтобы она "получила возмездие за свое преступление".
"Выход был только один - удержать ее при себе, скрыв от света случившееся и употребив все зависящие меры для прекращения связи и главное - в чем самому себе он не признавался - для наказания ее". Затем он подумал, что только такое решение сообразно с религией: он дает преступной жене "возможность исправления" и даже тратит "часть своих сил на исправление и спасение ее". Такая "религиозная санкция его решения" его очень устраивала. Но мысли при этом были недобрые: "Она должна быть несчастлива, но я не виноват, и потому не могу быть несчастлив".
Приехав домой, он сел за письменный стол в своем кабинете и написал ей письмо по-французски.
"...Решение мое следующее: каковы бы ни были Ваши поступки, я не считаю себя вправе разрывать тех уз, которыми мы связаны властью свыше... Я вполне уверен... что Вы... будете содействовать мне в том, чтобы вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее. В противном случае Вы сами можете предположить то, что ожидает Вас и Вашего сына"...
Он также предписывал ей как можно скорее переехать с дачи в Петербург.
"P.S. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для Ваших расходов".
Получив письмо Алексея Александровича, Анна почувствовала, что на нее обрушилось несчастье. "Разумеется, он всегда прав, он христианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек!.. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что было во мне живого..."
Она плакала и в то же время чувствовала себя не в силах променять свое положение в свете "на позорное положение женщины, бросившей мужа и сына и соединившейся с любовником".
Вернувшись в Петербург, она встретилась с Вронским, чтобы принять окончательное решение.
Теперь снова о Вронском. "В последнее время мать... перестала присылать ему деньги... Она готова была помогать ему для успеха в свете и на службе, а не для жизни, которая скандализировала все хорошее общество". А почти весь доход с огромного отцовского состояния Вронский еще раньше уступил старшему брату, когда тот, "имея кучу долгов", женился на княжне, "дочери декабриста, безо всякого состояния". Может быть, "великодушное слово это было сказано легкомысленно", однако он не мог отречься от своего слова.
В повседневной жизни у него был свод правил, которыми он руководствовался.
"Правила эти несомненно определяли, - что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, - что лгать не надо мужчинам, а женщинам можно, - что обманывать нельзя никого, но мужа можно, - что нельзя прощать оскорблений, но можно оскорблять и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову".
Но как быть с Анной? "Если я сказал оставить мужа, то это значит соединиться со мной. Готов ли я на это? Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег? Положим, это я мог бы устроить... Но как я увезу ее, когда я на службе? Если я сказал это, то надо быть готовым на это, то есть иметь деньги и выйти в отставку".
Увы, тут была затронута одна тайная мечта. Честолюбие! Он был ротмистром в полку, но мог бы через какое-то время быстро сделать карьеру!
Потом был "кутеж у полкового командира... Пили очень много".
"Вот и сад... Где же она тут?.. Зачем она здесь назначила свидание?.. В аллее никого не было; но, оглянувшись направо он увидал ее. Лицо ее было закрыто вуалем..."
Пропустим первые минуты встречи в аллее пустынного сада. Сейчас должно быть принято главное решение.
"Я не сказала тебе вчера, - начала она, быстро и тяжело дыша, - что, возвращаясь домой с Алексеем Александровичем, я объявила ему все... сказала, что я не могу быть его женой, что... и все сказала".
Подумав, что теперь неизбежна дуэль, он "выпрямился, и лицо его приняло гордое и строгое выражение". Он готов был мужественно встретить вызов. Но она это все истолковала иначе. Ведь она ждала, что он скажет без малейших колебаний: "Брось все и беги со мной!"
Потом он действительно сказал, что хотел бы свою жизнь посвятить ее счастью. Но при этом "во взгляде его не было твердости". Ведь он знал, что "лучше не связывать себя".
Он обещал "устроить и обдумать" совместную жизнь.
- А сын? - вскрикнула она...
- Разве невозможен развод? - сказал он слабо... - Разве нельзя взять сына и все-таки оставить его?
- Да; но это все от него зависит. Теперь я должна ехать к нему, - сказала она сухо. Ее предчувствие, что все останется по-старому, не обмануло ее.
"Анна приехала в Петербург рано утром...
- Я очень рад, что вы приехали..." - сказал муж...
- Алексей Александрович, - сказала она... - я преступная женщина, я дурная женщина, но... я не могу ничего переменить.
В его взгляде была ненависть, когда он долго и назидательно разглагольствовал своим "резким, тонким голосом".
- Алексей Александрович! Что вам от меня нужно?
- Мне нужно, чтоб я не встречал здесь этого человека и чтобы вы вели себя так, чтобы ни свет, ни прислуга не могли обвинить вас... чтобы вы не видали его. И за это вы будете пользоваться всеми правами честной жены, не исполняя ее обязанностей. Вот все, что я имею сказать вам. Теперь мне время ехать. Я не обедаю дома.
"Он встал и направился к двери. Анна встала тоже. Он, молча поклонившись, пропустил ее".
Все так с виду учтиво, а на деле обиды, взаимная неприязнь. И страдание, страдание...
После ночи, проведенной на копне, Левин утратил прежний интерес к своему делу. Теперь он ясно видел (помогла и работа над книгой о сельском хозяйстве), что все время, в сущности, шла "упорная борьба между им и работниками". Он хотел, чтобы каждый работник сделал больше и лучше, а им хотелось работать "с отдыхом, и, главное - беззаботно". У него и у них противоположные интересы. Левин видел это на каждом шагу.
К этому добавились огорчения в личной жизни. Была между ним и Кити преграда непреодолимая. "Я не могу просить ее быть моею женой потому только, что она не может быть женою того, кого она хотела".
А тут еще Долли прислала записку, прося у него дамское седло для Кити. "Мне сказали, что у Вас есть седло, - писала она ему. - Надеюсь, что вы привезете его сами...
Как умная, деликатная женщина могла так унижать сестру!.. Он послал седло без ответа..."
Поручив "опостылевшее" хозяйство приказчику, он уехал вскоре "в дальний уезд в гости к приятелю своему Свияжскому, подальше и от соседства Щербацких и, главное, от хозяйства".
Свияжский был предводителем в своем уезде. Человек либеральный, он считал большинство дворян "крепостниками", а Россию "погибшею страной". Но в нем Левин чувствовал "такую ясность, определенность и веселость жизни", что казалось, Свияжский знает нечто, неведомое остальным.
Они весь день провели на охоте. Вечером за чаем беседовали с двумя помещиками, приехавшими по каким-то делам. Один из них говорил:
- Расчет один, что дома живу, непокупное, ненанятое. - Да еще все надеешься, что образумится народ. А то, верите ли, - это пьянство, распутство! Все переделились, ни лошаденки, ни коровенки. С голоду дохнет, а возьмите его в работники наймите - он вам норовит напортить...
Другой помещик рассказывал как ведет хитроумные расчеты с мужиками.
Шла речь и о том, что при уничтожении крепостного права у помещиков "отняли власть", что хозяйство "должно опуститься к самому дикому, первобытному уровню".
Разговор был долгий.
- Отчего вы думаете, - говорил Левин... - что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при котором работа была бы производительна?
В ответ он услышал, что без палки не обойтись.
Перед сном Левин долго еще беседовал со Свияжским в его кабинете. Свияжский столько читал, столько знал и с удовольствием рассказывал о прочитанном. Но Левин в конце концов почувствовал, что его собеседнику нужен сам процесс рассуждения, а не то, к чему рассуждение приведет.
Отчего не удается ведение рационального хозяйства? Свияжский утверждал:
- Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. Он полагал, что главное - "образовать народ", а для этого "нужны три вещи: школы, школы и школы..."
- Да чем же помогут школы?
- Дадут ему другие потребности...
- Тем хуже, - доказывал Левин, - потому, что он не в силах будет их удовлетворить.
В эту ночь он долго не спал и наконец решил, что надо заинтересовать рабочих в успехе работы и вводить те усовершенствования, которые они признают.
Но чтобы оценить усовершенствование, работнику не помешало бы образование и развитие. В словах Свияжского была правда, хотя, конечно, далеко не вся правда. Еще не помешало бы в тех же школах нравственное воспитание. Тогда и "палка" меньше понадобится.
Полночи Левин обдумывал подробности. Надо рано утром уехать домой, чтобы "успеть предложить мужикам новый проект, прежде чем посеяно озимое.
Он решил перевернуть все прежнее хозяйство".
В чем же состоял план "перестройки"? Работники должны были стать пайщиками. Но он столкнулся с "главным затруднением: люди были так заняты текущей работой дня, что им некогда было обдумывать выгоды и невыгоды предприятия". Другая трудность - недоверие крестьян. Им казалось, что он никогда не скажет, в чем его "настоящая цель". Сами они свою "настоящую цель" тоже всегда скрывали.
Сначала Левин хотел сдать все хозяйство "мужикам, работникам и приказчику на новых товарищеских условиях", но это не удалось. Пришлось "подразделить хозяйство". Одна артель взяла скотный двор, другая - дальнее поле, третья - все огороды. Это было началом нового устройства. Остальное хозяйство еще было организовано по-старому. Но все-таки верилось, что "он докажет им в будущем выгоды такого устройства" и дело пойдет.
"Надо только упорно идти к своей цели, и я добьюсь своего, - думал Левин, - а работать и трудиться есть из-за чего. Это дело не мое личное, а тут вопрос об общем благе. Все хозяйство, главное - положение всего народа, совершенно должно измениться. Вместо бедности - общее богатство, довольство; вместо вражды - согласие и связь интересов. Одним словом, революция бескровная, но величайшая революция, сначала в маленьком кругу нашего уезда, потом губернии, России, всего мира. Потому что мысль справедливая не может не быть плодотворна. Да, это цель, из-за которой стоит работать".
Однажды, совсем неожиданно, приехал его брат Николай. "Левин любил своего брата, но быть с ним вместе всегда было мученье". А сейчас ясно было, что брат долго на свете не протянет. "Это был скелет, покрытый кожей". Он приехал получить причитавшиеся ему две тысячи, а потом собирался в Москву. С Марьей Николаевной он расстался, был одинок.
Встреча с братом потрясла, заставила по-новому на все взглянуть.
Ночью брат тяжело кашлял, его душила мокрота. "Левин долго не спал, слушая его" и впервые вдруг осознал "неизбежный конец всего". От болезни, от старости, от несчастного случая... Все уходят. Вдруг бессмысленными показались ему все усилия.
Николая в его состоянии все раздражало, он высмеивал планы брата, умышленно смешивая их с коммунизмом.
- Ты только взял чужую мысль, но изуродовал ее... отрезал от нее все, что составляет ее силу, и хочешь уверить, что это что-то новое...
- Зачем ты смешиваешь? Я никогда не был коммунистом.
- А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущность...
- Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я хочу устроить...
- Ничего ты не хочешь устроить; просто... тебе хочется оригинальничать, показать, что ты не просто эксплуатируешь мужиков, а с идеею.
- Ну, ты так думаешь, - и оставь! - отвечал Левин, чувствуя, что мускул левой щеки его неудержимо прыгает...
- И оставлю! И давно пора, и убирайся ты к черту! И очень жалею, что приехал!
Потом Левин всячески старался его успокоить, но лишь накануне отъезда Николая они помирились. Николай сказал дрогнувшим голосом: "Все-таки не поминай меня лихом, Костя!" Левин понял, что под этим подразумевалось. "Ты видишь и знаешь, что я плох, и, может быть, мы больше не увидимся", - хотел, видимо, сказать умирающий. Они поцеловались на прощанье, и Константин заплакал.
"На третий день после отъезда брата и Левин уехал за границу". Он во всем теперь видел "только смерть или приближение к ней". Но у него все-таки было теперь дело, которому он хотел отдать остаток своей жизни.
Часть четвертая
"В середине зимы Вронский провел очень скучную неделю. Он был приставлен к приехавшему в Петербург иностранному принцу и должен был показать ему достопримечательности Петербурга". У принца было отменное здоровье, он много путешествовал и всюду старался приобщиться к национальным удовольствиям; в Испании "давал серенады и сблизился с испанкой", "в Турции был в гареме", "в Индии ездил на слоне", а в России... "Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц... бил подносы с посудой, сажал на колени цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?"
У Вронского было всю неделю ощущение, словно он "приставлен к опасному сумасшедшему". Невольно Вронский видел в нем и свои недостатки. Принц был джентльмен: ровен и неискателен с высшими... свободен и прост в обращении с равными и... презрительно добродушен с низшими". Но для него Вронский был "низшим" и "это презрительно-добродушное отношение" возмущало.
Поэтому Вронский был рад, когда наконец избавился от принца. "Глупая говядина! Неужели я такой?" - думал он".
Дома Вронский получил записку от Анны: "Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу дома не видать Вас. Приезжайте вечером. В семь часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти".
Днем он заснул. Сказалась бессонная ночь, проведенная с принцем на медвежьей охоте. Приснился мужичок, "маленький, грязный, с взъерошенной бородкой", произносивший какие-то странные французские слова. И Вронского отчего-то охватил ужас.
Подъехав к дому Карениных он "вышел из саней и подошел к двери... В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем Александровичем. Р
html-cсылка на Анна Каренина
BB-cсылка на краткое содержание рассказа Анна Каренина
Прямая ссылка на краткое содержание по главам Анна Каренина

Обновления

От партнеров